Сидоров Г.Н. Размышления о судьбах Церкви
Этот текст попал ко мне случайно. Его автор, прихожанин одного из московских храмов, по образованию, кажется, инженер, умер недавно. Родственники просили не раскрывать подлинное имя. Для себя и других я обозначил его как Сидорова Георгия Николаевича. Текст написан, вероятно, в начале 2000-х годов и, похоже, не был завершен. Он показался мне интересным, местами глубоким, вдохновенным, хотя сильно неровным; некоторые утверждения автора вызывают серьезные возражения. Я решился его опубликовать, увлеченный живостью, нестандартным ходом мысли, что нечасто встретишь. Мое участие выразилось в том, что я придумал названия для текста и его разделов, проверил цитаты и вставил ссылки там, где это необходимо. Сделал также несколько сокращений в местах, показавшихся мне незавершенными или вызвавшими особое отторжение. Надеюсь, Георгий Николаевич простит меня за это. Г. К. Г. Н. Сидоров Размышления о судьбах Церкви В жизни нашей Церкви произошло событие, имеющее огромное значение. Архиерейский собор, проходивший в августе 2000 года, принял решение о прославлении как общецерковных святых более тысячи православных христиан, пострадавших в период большевистских гонений. В числе канонизированных святых архиереи, иереи, монахи, миряне. Особым пунктом в постановления Собора в число новомучеников российских включены члены царской семьи: император Николай II, императрица Александра Федоровна, их дети. Хотя формально об иерархии святости в постановлениях Собора ни слова не сказано, но фактически во всеобщем восприятии именно царская семья возглавила список святых российских новомучеников. Это последнее обстоятельство не может не вызвать изумление у всех, кто знаком с реальными свидетельствами о жизни Николая II и его супруги. Свидетельства эти многочисленны, и они говорят о том, что при жизни они святыми не были. Их смерть ничем не напоминает страдание других мучеников. Их казнили не как христиан, а как политических врагов, из ненависти к царской власти. Николай II и его супруга, безусловно, страстотерпцы, но можно ли применять к ним определение «святой мученик»? <…> Ощущение глубокого неблагополучия, затрагивающего самые существенные основы православной церковной жизни, заставило пишущего эти строки взяться за перо. Несколько раз я откладывал это намерение, понимая, что, может быть, вовсе не мое дело — обращаться к общественности, поучать и судить о вещах, о которых не всякий иерей возьмется высказать какое-либо суждение. Однако недавно я понял, что буду наказан, если не изложу свои сомнения на бумаге. Приступая к делу, я молюсь о том, чтобы ни в коем случае не приложить к уже существующему нестроению еще большее нестроение. Однако поругание истины тревожит душу, и молчание в некоторых случаях может рассматриваться как грех. Большинство из тех, кого мы сегодня прославляем как святых новомучеников, в начале века не предполагали своей судьбы. Век начинался благополучно, с самыми радужными надеждами на прогрессивное развитие европейской цивилизации. И в том, что касается материальной стороны дела, прогресс был достигнут: возможности человека возросли во много раз, жизнь изменилась до неузнаваемости. Но в духовной жизни, а также в истории двадцатый век запомнится как век катастроф. Сила зла проявилась в нем с такой невероятной, отрезвляющей и откровенной силой, что, пожалуй, можно сказать, что никогда прежде ничего подобного не происходило. В этом и заключается основная новость двадцатого века — не ожидаемый и достигнутый прогресс, а реальность и несокрушимая сила зла. Отсутствие пророчеств в Церкви, которые адекватно передавали бы масштаб, конкретные обстоятельства и духовный смысл происходящих событий — тревожный знак, свидетельствующий о затемнении зрения, оскудении благодати в Церкви, ее богооставленности. Господь молчит и не посвящает даже избранных Своих в детали Своего замысла. Если бы в начале века кого-либо спросили о религиозной ориентации России, то он, несомненно, сказал бы, что Россия — православная страна, и что большинство живущих в ней людей — православные христиане. И в самом деле, все как будто об этом свидетельствовало. Почти все жители России были крещены. В тысячах храмов, в городах и деревнях регулярно совершались богослужения, в монастырях службы не прекращались ни на минуту. Воздвигали новые храмы, писали иконы, церковная литература процветала и была всем доступна. Православные люди постились, молились, исповедовались и причащались, особо ревностные добивались священства, принимали монашеский постриг. Спокойной уверенностью дышат лица молодых людей и их жен из духовного сословия на фотографиях начала века. Ничего этого Господь не пощадил, все смела революция, залив кровью не только Россию, но почти весь земной шар. Почему это произошло? Уже в начале 20-х годов российский пейзаж напоминал огнедышащий вулкан, выплескивающий лаву. Традиционная жизнь сгорала на глазах, вместе с ней уходили из жизни навсегда русские типы, запечатленные в литературе. Выяснилось вдруг, что большинство русских людей не верит в Бога. Это выяснилось еще в Гражданскую войну, когда белая армия, стоявшая, по крайней мере формально, на стороне Церкви, не получила поддержки народа. Некому было воевать за правду. В 20-е годы ни один опрос не давал более 15% верующих. (Не представляю, откуда взялась эта цифра? — Г.К.) Конечно, необходимо сделать скидку, страх был велик, да и опросы врут. Но ведь и времени прошло совсем немного: всего лишь 20-е годы. Два облика России — православный и большевистский — столь не похожи друг на друга, что невольно начинаешь сомневаться в реальности их обоих. И в самом деле, они нереальны. Православная Россия нереальна, потому что представляет собой не всю, а только часть русской жизни. Большевистская Россия нереальна потому, что игнорирует скрывающуюся в подполье веру, делает вид, что ее не существует. Оскудение веры в России в образованном классе и простом народе отмечали со страхом еще в середине XIX века. Новый дух проявился в истории («погибельный и тлетворный дух века сего»), он создал людей со сниженной духовной чуткостью при вполне нормальных умственных способностях и коснулся не только Православия, но религиозности вообще во всех ее проявлениях. Но этот дух не есть причина, а скорее сопутствующее обстоятельство революции. Истинная причина — это реальная, ничем неукротимая ненависть, которая тлела подспудно в различных слоях русского общества, ожидая своего часа. Это нормально для истории: некоторые тенденции, которые сегодня воспринимаются как маргинальные и едва заметны, завтра приобретают главенствующее значение. Православная церковная жизнь составляла только часть русской жизни. Ей противостояла чернота, глубину которой трудно выразить словами. Русская литература дает некоторое представление об этом. Такие произведения, как бунинская «Деревня» и толстовское «Воскресенье», адекватны революции. Они написаны во вполне благополучное предвоенное время. Но в них история двадцатого века запечатлена с почти осязаемой полнотой. Но если мы скажем только это, то погрешим против истины. Противопоставление Церкви и мира, внешнего по отношению к Церкви, не плодотворно. Оно игнорирует тот факт, что чернота не была чем-то внешним для Церкви, но проникала в нее саму на значительную глубину. Как это понять? Каждый верующий знает, что Церковь — свята, ее основание — Христос. Дух Святой проникает и освящает в Церкви все — от ее живых членов до предметов церковного обихода. Церковь основана на костях святых мучеников. Святая преображенная плоть, фрагменты мощей, зашитые в антиминс, присутствуют в алтаре на престоле во время совершения литургии, центрального церковного таинства. Без антиминса священник не совершает литургии. Святость прошедших веков вещественно присутствует в каждодневном таинстве. В таинстве покаяния верующим Духом Святым отпускаются грехи. На литургии верующие принимают в себя Тело и Кровь Христовы, которые также выжигают грехи и исцеляют все недуги, душевные и телесные. Откуда же в Церкви грех? Всякому живущему церковной жизнью знакомо ощущение, когда, намаявшись в суете мирской жизни, он оказывается, наконец, в храме, где идет служба, и постепенно оттаивая душой от озлобления, восклицает вместе с Петром благодарно: «Хорошо мне тут быть!» Церковь, безусловно, есть место пребывания Духа на земле. И вместе с тем Церковь погружена целиком и буквально плавает в грехе. Откуда же в Церкви грех? Ответить на этот вопрос я не берусь, потому что не понимаю его до конца, но кое-что о грехе в Церкви сказать необходимо, иначе не понять ее истории и истории тех народов, в пределах которых она находится. Большинство православных христиан не различают понятия Небесной и Земной Церкви. Между тем такое различение абсолютно необходимо. Небесная Церковь — одна единственная, она не имеет пространственного или временного ограничения и состоит из святых, прошедших свой земной путь или живущих сейчас, в них нет никакой черноты. Мир ангелов — ее составная часть. К Серафиму Саровскому во время его болезни пришла Богородица и сказала: «Этот нашего рода!» Серафим еще при жизни перешел черту, отделяющую святость от греха. Есть, наверно, и сейчас среди живущих такие люди. Глубочайшим и таинственным образом Земная (и в более узком смысле — Поместная) Церковь связана с Небесной Церковью, но не тождественна ей. Поместная Церковь существует во времени и в пространстве, сегодня она есть, а завтра нет, и некоторые Церкви уже прекратили свое земное существование. Поместных Церквей много, и состоят они из людей, которые поражены грехом в большей или меньшей степени. На литургии перед причастием священник возглашает: «Святая святым!» Ему отвечает хор: «Един свят, един Господь, Иисус Христос, во славу Бога Отца. Аминь». Это не риторика, а с горечью констатируемая реальность. Тело и Кровь Христовы имеют право вкушать только святые, но каждый причащающийся сам о себе знает, что недостоин причастия. Каждая Поместная Церковь имеет свои особенности, свою святость и свой грех и судится Богом как целостность. Помимо индивидуальных грехов, существуют общецерковные грехи, присущие только данной Церкви, отделяющие ее от Бога. Об этом мы узнаем из «Откровения» Иоанна Богослова (гл. 2–3). Есть такие грехи и в нашей Церкви, в большинстве своем неосознанные и нераскаянные. Как часто приходится слышать из православных уст фразу: «Господь за грехи наши послал нам наказание». Но произносится она механически, и каждый вкладывает в нее свой смысл или же не вкладывает его вовсе. За какие именно грехи подверглась Церковь избиению в революцию, неизвестно. Но как же важно знать это. Это единственное, что нам важно знать в истории Революции. Если мы, задаваясь этим вопросом, основную причину увидим вне Церкви, то переложим свою вину на других и лишимся возможности осознать и изжить грех. Грех этот имеет немного общего с теми грехами, которые каждодневно исповедуются на исповеди. Здесь необходимо перевести дыхание и обратиться с молитвой к Богу, Который единственный знает все и может и нам уделить толику Своего знания, утишить сердечную боль, возникающую от непонимания Его замысла. Когда не понимаешь Отца, ощущаешь свое сиротство; без Него нет никакой радости в этой жизни. Господи, сохрани нас от отпадения и дай нам мужество принять Твою волю, какой бы горькой она не показалась изначально. Грехи Православной Церкви, обитающей в России, подразделяются на две основные категории: те, что связаны именно с Россией, русские грехи, и те, что перешли к ней по наследству от Византийской Церкви. Они действуют совместно и проявляются в каждой ситуации как болезнь, подсекающая благие начинания. Ясно, что хромому тяжелее идти в гору, чем тому, у кого обе ноги здоровы; хотя оба могут достичь вершины, но опасность гибели у хромого больше. Церковь существует не в пустоте, она погружена в мир и вступает во взаимодействие со всеми его частями. Для мира Церковь — инородное тело: у Нее другой хозяин — Христос. Но мир не знает об этом, а хочет изменить природу Церкви, превратить ее в самого себя или же уничтожить совсем. В Церкви живо предание о странствующей, гонимой Церкви. Государственная Церковь — абсурд, не имеющий под собой никакой духовной основы. Мир с разных сторон подступается к Церкви, но умысел имеет всегда один и тот же ; уничтожить Церковь как не свое, потому что Она свидетельствует о Христе. Это свидетельство мир воспринимает как суд. Свобода, даже частичная, от греха — непереносимое испытание для того, кто погружен в грех. Непрерывной чередой идут года, сменяются эпохи, рушатся царства, исчезают и появляются новые народы, а однажды совершенный и нераскаянный грех, как зарубка на скале, продолжает существовать в неприкосновенности, определяя лицо мира. И точно так же святость, поступок, совершенный из любви к Христу, продолжает сверкать, как драгоценный камень, что бы вокруг ни происходило. История русской Церкви начинается с крещения Руси, события великого и неоднозначного. Сколько хвалебных слов произнесено по этому поводу в разных контекстах. Отмечали даже юбилей, на котором о многом было сказано, но не задался никто вопросом: что же было в церковной истории такого, что привело к злодеяниям последнего времени? По плодам узнаются деяния лжепророков. Церковь как духовная наставница русского народа отвечает за все, что с ним происходило. Не было у русского народа другого наставника в этот период. История русской Церкви начинается с крещения Руси, или даже раньше, с того момента, когда на Руси появились первые христиане. У каждого обращения своя история, но в их многообразии есть нечто общее: в обращении всегда соработничают две силы — божественная и человеческая. Обращение — это чудо и вместе с тем человеческий поступок: чудо — в изменении человеческого сердца, поступок — в готовности умереть для прежней жизни, чтобы приобрести Христа. Рано или поздно обратившийся ко Христу восклицает: «Вот вода, что препятствует мне креститься?» (Деян. 8:36). Добровольность крещения в раннем христианстве, когда крещение и крест стояли рядом, была непреложной истиной. Согласно Евангелию, путь к спасению пролегает через крещение. «Кто будет веровать и креститься, спасен будет» (Мк. 16:16). С крещением связывают многие благодатные дары, в том числе исцеления. Святой Владимир получил исцеление от болезни после крещения. Пишущий эти строки однажды видел собственными глазами, как светился только что крестившийся взрослый человек. Однако в большинстве случаев никаких внешних признаков действия Святого Духа при крещении не наблюдается. Есть в крещении космологический аспект. Крещение ставит человека в такую близость в отношении к Богу, при которой невозможен никакой грех. «Ядущий Мою плоть и пиющий Мою Кровь пребывает во мне и я в нем» (Ин. 6:56). Крещение не просто благо, оно накладывает на человека обязательства, невыполнение которых ведет к гибели души. История Анании и Сапфиры может служить тому иллюстрацией (Деян. 5: 1–11). Поэтому в древности медлили с крещением, откладывая его иногда до смертного одра. Отношение к крещению в древности было примерно таким же, как сейчас к принятию монашества. Однако затем первоначальное трепетное отношение было утрачено. Вскорости самым обыкновенным делом стало крещение младенцев. А в средние века нормой стало насильственное крещение взрослых — как отдельных лиц, так и целых народов. И в этом заключена причина многих бедствий, постигших Церковь. Замечательный образ содержится в Евангелии. «Чему уподоблю Царствие Божие? — спрашивает Христос. — Оно подобно закваске, которую женщина, взяв, положила в три меры муки, доколе не вскисло всё» (Лк. 13:20–21). В этой притче речь идет о просвещении мира христианской проповедью. Закваска — это христианская душа, оказавшаяся в нехристианском окружении. Таинственным образом воздействует она на души других людей, сначала на ближайшие, а затем и более отдаленные, так что постепенно меняется все вокруг. Но нет в этом воздействии никакого насилия. Первохристианская община была проникнута пафосом собственного избрания. «Но вы — род избранный, царственное священство, народ святой, люди взятые в удел, дабы возвещать совершенства Призвавшего вас из тьмы в чудный свой свет», — так обращался апостол Петр к принявшим весть о Воскресении Христа (1 Пет. 2:9). Но еще раньше к апостолам обращался Сам Христос: «Не вы меня избрали, а Я вас избрал и поставил вас, чтобы вы шли и приносили плод» (Ин. 15:16). И в другом месте: «Никто не может придти ко Мне, если не привлечет его Отец, пославший Меня» (Ин. 6:44, 65). В "Евангелии от Иоанна" Господь явным образом противопоставляет христиан всему остальному миру: «Я избрал вас от мира, потому ненавидит вас мир» (Ин. 15:19). Избрание Богом одного из множества на дело служения — непреложный факт духовной истории человечества. Избрание ставит человека в особое положение по отношению к Богу: с ним связан тяжкий крест и духовные испытания, неведомые обычным людям. «Возлюбленные! огненного искушения для испытания вам посылаемого, не чуждайтесь, как приключения для вас странного», — взывал апостол Петр (1 Пет. 4:12). Избранных было всегда не так уж мало, но их число никогда не приближалось к числу живущих на земле людей. В Евангелии об этом сказано: «Много званых, но мало избранных» (Лк. 14:24). Избрание предполагает разделение, но в этом разделении нет ничего оскорбительного для человека, потому что оно исходит от Самого Бога, Который всем хочет спастись. Всеобщее насильственное крещение игнорирует эту перспективу. Как острейший нож, прошло избрание по телу Израиля, отделив тех, кто поверил Христу, от тех, кто остался во глубине Ветхого Завета. После Крещения проповедь Евангелия стала доступна всем на Руси, и это был, пожалуй, единственный положительный его результат. Избранники Божии вошли в Церковь, и каждый на своем месте стал приносить плод. Но в Церковь вошли не только они. Можно выделить несколько категорий насильственно крещеных людей, которые внешне, может быть, ничем не отличались от избранных, но по существу были в той или иной мере отделены от Христа. Многие приняли крещение из боязни не угодить князю, потому что питались от него и опасались потерять место. К ним примыкает многочисленная группа религиозно индифферентных людей, для которых вера не самое главное в жизни. Есть такие люди в любом народе; они с легкостью меняют вероисповедование, если обстоятельства принуждают к этому; у них один приоритет — это сама жизнь; по существу они язычники, но никогда не признаются в этом. Многие крестились из страха смерти, продолжая втайне исповедовать язычество. И, наконец, в церковь вошло некоторое число людей, которые были противниками Христа не из-за приверженности другой религии, а из неприятия самого духа христианства, прежде всего заповеди о любви к врагам. Ненависть к ближнему, жестокость, любовь к кровопролитию составляли самую сердцевину их натуры; для таковых принять Христа означало умереть. Все это многообразие степеней духовности, оказавшееся на корабле Русской Церкви, не исчезло, не растворилось, не переплавилось со временем в горниле церковных таинств, а лишь усвоило внешние формы церковного существования, сохранив в неприкосновенности свою индивидуальность. Каждая нота прозвучала в свое время, каждая тенденция обнаружилась в неприкрытой своей наготе. Противостояние тех, кто присоединился к Церкви из любви к Христу, и тех, кто принял крещение, понуждаемый обстоятельствами, никогда не исчезало полностью, подспудно тлело, проявляясь время от времени всплесками беспричинной ненависти, необъяснимыми с христианской точки зрения поступками. Крестившись чуть ли не позже всех, русские обнаружили такую ревность и настойчивое стремление достичь полноты в исполнении Христовых заповедей, какую едва ли еще где-либо можно было встретить. Как оценить те бесчисленные труды, молитвенные бдения, напряженные усилия в борьбе со страстями, которыми наполнилась русская земля? Сколько любви, жертвенности, терпения, кротости, милосердия соединилось с именем Христовым. По-человечески это невозможно, но у Господа есть мера для всякого, даже самого малого на первый взгляд деяния, совершаемого из любви к Христу. Русская святость воистину достигла до небес. Дорога эта и сейчас не исчерпала себя, хотя время изменилось радикальным образом. О русской святости сказано много прекрасных слов, мы же хотим войти в другие двери, определить не то, что русскую Церковь соединяет с Богом, а то, что ее с Богом разъединяет. Как огромное море, зыблется полотно русской истории. Нет никакой возможности обозреть его целиком хоть сколько-нибудь подробно. Мы здесь попытаемся определить лишь некоторые тенденции, касающиеся бытия Церкви. Условно их можно подразделить на несколько основных вопросов. Наш текст — это не систематическое исследование, а лишь отдельные мысли, более или менее часто возникающие по определенным поводам. Многое из того, о чем речь пойдет дальше, уже не один раз обсуждалось в церковной литературе. Но не литература послужила исходным импульсом для написания этого текста, а современная церковная жизнь во всей ее многосложности. Церковь и народ Нет ничего предосудительного в названии «Русская Православная Церковь», но лишь в том случае, если слово «русская» употребляется в географическом смысле, фиксируя тот факт, что это Церковь, которая находится на территории Руси. Если же сделать ударение на слове «русские» и придать ему националистический оттенок, подразумевая, что русские имеют в Церкви особый статус и особые права по сравнению с другими народами, то православие сразу же потерпит ущерб. Это неприметное как будто изменение наносит удар в самую сердцевину христианской жизни, поскольку умаляет вселенский характер Церкви — обязательное условие ее принадлежности Христу. Своими страданиями на кресте Христос искупил всякий грех, и Церковь, Его подражательница и раба, отвергает внутри себя всякое разделение, которое не связано с Божьим избранием. Во Христе нет ни эллина, ни иудея. Эта хорошо всем знакомая евангельская максима звучит насмешкой для всякого, кто хоть немного знаком с современной русской церковной жизнью. Пишущий эти строки был свидетелем того, как в 70–80-е годы некоторая не очень большая часть евреев была призвана ко Христу, крестилась и вошла в Церковь. Это вызвало в Церкви такое напряжение, которое никак не объяснишь одним только различием в опыте и стаже церковной жизни вновь крещенных и ее старинных членов. Конечно, евреи — особая статья, и о них мы поговорим особо. Но все же, они так похожи на русских. Что же будет, если Господь призовет в Церковь узкоглазых китайцев или чернокожих африканцев? Можно заранее сказать, что будет: если храм наполнится африканцами, часть русских прихожан покинет этот храм. Национальная церковь — великая опасность для всякого, кто ревнует об исполнении заповедей Христа. Она различает людей, руководствуясь человеческими соображениями. Задачи ее сужены до предела, и, главное, в ней явным или неявным образом гнездится ненависть. Для того, чтобы привлечь людей в Церковь, некоторые проповедники особо подчеркивают ее национальный характер, укоряют неверующих и призывают вернуться к «вере отцов», как будто нет в христианстве реального содержания, радостного и страшного, имеющего отношение к каждому, кто живет на этой земле. Ничего удивительного нет в том, что мир входит в Церковь, люди приходят в Церковь со своими страстями. Удивительно то, что страсти эти не исчезают с течением времени, а изменяют лицо Церкви, делают ее похожей на себя. Во Христе нет ни эллина, ни иудея. Но не так-то легко оказаться «во Христе». Для этого недостаточно только креститься, регулярно ходить на службу, исповедоваться и причащаться. Пока в сердце грех, никто не может сказать о себе по совести, что он «во Христе». Чтобы стать «во Христе», недостаточно одних только человеческих усилий, нужно еще, чтобы сам Господь вмешался в судьбу, очистил человека. Как Он сказал когда-то апостолам: «Вы уже очищены через слово, которое Я проповедал вам» (Ин. 15:3). Пока этого не происходит, страсти переполняют сердце и выплескиваются наружу, в том числе и как национальная вражда. Национальный характер Церкви — неизбежное зло, которое Церковь несет, как крест, вместе с другими грехами человечества. Чем меньше в Церкви национального, тем ближе Она ко Христу. Хотя, конечно, национальных особенностей не избежать. Св. Писание должно быть записано на языке народа, к которому оно обращено, и службы в храмах должны быть понятны всем. Хорошо, когда этим все и ограничивается, но на практике это далеко не так. Национальная Церковь любит свой народ и предпочитает другим народам, даже христианским. Стандартная историческая ситуация: две Церкви, каждая в отдельности, молятся за свой народ о даровании ему победы на поле брани, когда этим народам вздумалось повоевать, как правило, для целей стяжания. Если народ входит целиком в Церковь, то к нему как к целому относятся заповеди Христа; он их должен исполнять без изъяна, в том числе и заповедь о любви к врагам. Если же он этого не делает, то сам о себе свидетельствует, что христианским является лишь по имени. Добавлю еще: две тысячи лет прошло с тех пор, как пришел Христос, но за это время не было ни одного народа, который мог бы претендовать на звание «христианского». Если народ входит в Церковь целиком (каждый допущен к причастию) и обладает какими-то негативными качествами, то эти качества определяют также и лицо церкви. Если все пьют, то это церковь пьяниц, сквернословят — церковь сквернословов, воруют, блудодействуют, дерутся и ненавидят друг друга (а тем более внешних), пребывают в невежестве, то эта церковь именно в таком виде предстает перед лицом Божьим. Долго ли потерпит Господь такой народ и такую церковь? Если говорить специально о русских болезнях, то на первое место придется поставить сквернословие. Сколько ни пытался пишущий эти строки понять, отчего именно эта болезнь главная, последняя черточка все же ускользает от определения. Произнесение слов — неприметное, вроде, делание, но приводит оно к глубоким потрясениям. Сквернослов вводит грех в самые сокровенные части человеческой души — в область словесного ее выражения. В сердце человека не остается места для присутствия Божьего. Сквернословие всегда покушается на высокое. Молитва и сквернословие — два несовместных делания. Разве убийство, прелюбодеяние, блуд, грабеж и воровство не большие грехи, чем сквернословие? Большие, конечно, но это не есть русская национальная болезнь. Говорят, что крещение Руси — большое благо. Не понимает тот, кто так говорит, как опасно находиться вблизи от Бога в нечистоте. Приняв на себя иго Христово, русский народ обрек себя на судьбу невероятной тяжести. Будучи по внешности христианским, по существу он ненамного удалился от народов языческих, с которых и спроса-то никакого нет. Не любит Господь, когда внешность и содержание расходятся. В этой точке, возможно, находится главнейшая причина, приведшая к революции в России, которая исключила из Церкви тех, кто был связан с нею чисто формально по рождению, и прославила тех, у кого в сердце была любовь ко Христу. Люди, крестившиеся не по избранию, по-разному вели себя в Церкви. Первоначально гонимая и не имеющая своего места на земле, Церковь со временем превратилась в учреждение, в котором можно было неплохо устроиться, усвоив определенные манеры поведения. В дореволюционной России церковная карьера была вожделенна для многих. Даже в период большевистских гонений, когда пребывание в Церкви было чревато опасностью, в ней были люди, которые не служили Церкви, а использовали ее в своих интересах. Что же говорить о временах мирных, как, например, настоящее время? Разумеется, не всякий избирающий церковное поприще делает это из карьерных соображений. Но тенденция явственным образом прослеживается, в особенности, когда речь идет о священстве. В Церкви немало теплых мест, могущих прокормить, если не обильно, то, по крайней мере, надежно. В этом кроется большая опасность, поскольку небезразлично, кто стоит перед алтарем и кто пасет стадо Христово. Идеалы христианства были хорошо известны в миру, но они не играли никакой роли в жизни человека, не желавшего и неспособного делать какие-либо духовные усилия. Замечательный образ такой мирной и по внешности благочестивой жизни рисует Пушкин в поэме «Медный всадник» устами Евгения: «Жениться? Мне? зачем же нет? / Оно и тяжело, конечно; /Но что ж, я молод и здоров, /Трудиться день и ночь готов; /Уж кое-как себе устрою /Приют смиренный и простой /И в нем Парашу успокою. / Пройдет, быть может, год-другой — / Местечко получу, Параше / Препоручу семейство наше / И воспитание ребят… / И станем жить и так до гроба / Рука с рукой дойдем мы оба, / И внуки нас похоронят…» Сколько существует мир, такими или подобными им мечтами услаждаются сердца молодых людей. В основе их — желание личного счастья, тесно переплетенное с заботой о благополучии рода. Самое поразительное в этом тексте — отсутствие упоминаний о Боге. Оказывается, можно так прожить свою жизнь, будучи формально христианином, что Бог оказывается где-то за ее пределами. Второй важный пункт — это отношение к страданию. С точки зрения большинства, благополучная жизнь — это норма, а жизнь страдальческая — досадная аномалия. Но какое отношение имеет это все ко Христу? Очевидно, никакого. Благополучие не является идеалом христианской жизни. «Кто хочет идти за мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за мной» (Мк. 8:34), — вот идеал, указанный Христом. Пушкинский Евгений представляет собой довольно тривиальный случай. Не вызывает сомнения, что он в точности осуществил бы свой идеал, если бы не трагические обстоятельства. Его гибель неизбежна из-за того, что в сердечной глубине у него веры нет. Доверия к Богу нет. Камня, на который можно упереть ногу, нет. Перед силой зла он не имеет защиты. Но разве он не получил традиционного христианского образования? Получил, конечно. Но одно дело — образование, и совсем другое — то драгоценное масло любви, которым наполнены светильники мудрых дев, за приобретение которого нужно платить всей жизнью. Русское неверие проявлялось в различных формах. В народе процветала смеховая культура, отдушина, в которой истинные чувства выражались в официально дозволенных балаганных формах. Недаром эти базарные увеселения так раздражали монашество и церковную иерархию. В более образованных кругах внешние формы благопристойности соблюдались неукоснительно (было просто смертельно опасно не соблюдать их), но наряду с этим процветали обычаи, абсолютно несовместимые с христианской жизнью: гордость, скрытая за внешним самоуничижением, блуд, насилие, воровство, грабительство, доносительство, ненависть, бесчинные драки (вплоть до смертоубийства) и многое другое. Кровавые бунты — характерная черта средневекового русского города вплоть до эпохи Петра. Кому и когда удавалось избежать греха? Однако перечисленные грехи имели характер не случайных отпадений ревнующего о чистоте человека, но представляли самую суть того человеческого материала, который был через крещение насильно вовлечен в Церковь и поставлен перед Христом как Его стадо. Русское язычество наложило свой отпечаток на церковную жизнь. Оно сказалось, прежде всего, в развитии магических представлений в связи с церковной службой, которая понималась как череда действий, в результате которых (при точном соблюдении установленных правил) нечто изменяется в мире невидимом самым благоприятным для человека образом. И происходит это не потому, что Отец, Сын и Дух Святой, нисходя к немощам человека, принимают его молитвы и по несказанной своей милости исполняют их (или не исполняют, потому что для человека иногда полезнее их не исполнить), а потому что Им, бедным, деваться некуда. Магическое отношение к службе, никогда, может быть, не сформулированное с такой резкой ясностью, тем не менее, всегда присутствовало в народном (и не только народном) сознании. Для магии самое страшное — это несоблюдение установленного порядка действий. Поэтому с таким трудом на Руси происходило исправление церковных книг, чтобы привести их в согласие с первоисточником, нужда в котором была очень большая. Здесь же лежат основные причины раскола, совершенно обескровившего русскую Церковь, так что уже никакого труда не составило Петру пришпилить Ее к своему поясу, как полезное во многих отношениях орудие. В настоящее время главнейшая задача, которую ставит перед собой Церковь, — восстановить с максимально возможной полнотой те формы церковной жизни, которые существовали в ней до революции. На это тратятся неимоверные усилия; результаты впечатляющи. В основе этих усилий лежит вера в то, что все, что когда-то существовало в Церкви, свято, благословенно и благодатно, поскольку связано с деятельностью святых. При этом игнорируется тот исторический урок, который преподал нам Господь в революцию. Не срубают дерево, которое приносит плод. И если Русская Церковь подверглась избиению в революцию, значит, не все было в ней хорошо, и крайне желательно понять, что же именно в ней было плохо, чтобы не оказаться опять в той же ситуации. Неподвижность внешних форм противопоказана живым организмам. Любым формам жизни свойственны гибкость и пластичность, способность приспосабливаться к изменениям внешних условий существования. К Церкви это относится еще в большей степени, чем к биологическим существам. Церковь существует во времени: меняются исторические условия, духовная ситуация, язык, на котором говорит паства. Церковь неподвижна в том, что невидимо, но открыта для изменений внешних. Магическое восприятие внешних форм препятствует любым нововведениям. Если оно не будет преодолено, можно думать, что Церковь потерпит серьезный ущерб в будущем. Изменения неизбежны не потому, что внешние угрозы сильны, а потому, что иначе не сохранить апостольское преемство. Церковь, забаррикадированная от внешнего мира множеством древних установлений, воспринимающая внешний мир через амбразуру традиции, не сможет исполнить свое предназначение — свидетельствовать миру о Христе — и в перспективе превратится в секту или вообще прекратит свое существование. Другая форма русского язычества, тесно связанная с первой, это законничество. Какое счастье испытали первые христиане, когда осознали, что для последователей Христа нет нужды исполнять Закон, заповеданный иудеям. Свобода от Закона — это прямое следствие искупления Христом первородного греха. Узда Закона не нужна тем, у кого заповеди Божьи записаны в сердце. Однако что-то изменилось после того, как двери Церкви широко распахнулись для всех желающих. Свобода человека симметрично предполагает свободу Бога. И вот эта ситуация, как выяснилось, не устраивала многих. Не в силах сердечным образом принять и исполнить заповеди Христа (иудеи прямо обвиняют Христа в том, что данные Им заповеди неисполнимы), они захотели заменить их явным или неявным образом на такие установления, которые имели бы характер договора между Богом и человеком и были бы исполнимы для большинства, т.е. захотели вернуться к тому, что — по крайней мере для христиан — прошло. Душа человека возжелала гарантированного спасения, и Церковь выступила здесь посредником и своим авторитетом освятила множество правил, которые для большинства подменили самое существенное в христианской жизни — свободу в отношениях между Богом и человеком, как между Отцом и Сыном, на регламентированные отношения, в которых много обязанностей и страхов, но мало любви. (Очень симптоматично, что в православных молитвословах вместо христианских заповедей помещаются обычно заповеди, данные Моисею на горе Синай и обращенные к иудеям). Для тех, кто крестился не по избранию, такого рода изменения носили характер компромисса, потому что иначе им пришлось бы покинуть Церковь. Для избранников Божиих это всегда были бремена неудобоносимые. Исполнение церковных правил — поста, молитвы, послушания, многочасовых служб, милостыни и т.д. — понимается нередко в Церкви как путь, ведущий к гарантированному спасению. Кто будет исполнять церковные правила, тот спасется. Отношения между Богом и человеком при этом до предела формализуются. Но разве это не так? Разве не этим путем шли все подвижники, из которых многие достигли высоких степеней святости? Конечно, не так. И не этим путем шли подвижники, хотя внешне они, может быть, ничем не отличались от большинства. В духовной жизни не может быть никаких гарантий. И пост, и молитва имеют лишь относительное значение. Никто не может гарантировать человеку спасение. Подвизающийся всегда близок к погибели. А решается все в непосредственном диалоге Бога и человека, как он складывается на протяжении всей его жизни. Когда человек осознает, что ему не на кого больше надеяться, кроме Самого Бога, то можно думать, что он близок к спасению. Но разве не этим путем — путем тщательного исполнения всех церковных установлений — шли все подвижники? Преподобный Серафим в одной из своих бесед сказал посетителю (помещику Богданову): «Что облобызала и приняла святая Церковь, все для сердца христианина должно быть любезно». Таково доверие у святых к Церкви, в которой они различают Самого Христа. Слова Серафима нельзя проигнорировать как несуществующие. И все же не этим путем шли все подвижники. Пролегает глубокая пропасть между теми, кто, ревнуя о собственном спасении, терпит невзгоды церковной жизни как ярмо, и теми, кто имеет любовь ко Христу и озабочен только одним — как выразить ее наилучшим образом. Невидимая черта разделяет два отношения к Богу, поскольку внешне люди делают одно и то же, но это различие реальнее всего, что мы можем видеть глазами. <…> Может показаться, что человек одинок в своих попытках освободиться от греха и приблизиться к Богу. Это не совсем так или даже совсем не так. Все мы заключены в любви Божьей: если один погибает, то все погибают, один спасается, для всех великая радость. Человек не одинок на поле духовной брани: святость предшествующих веков вместе с ним. Как может быть верно и то, и другое? А вот так. Антиномия — неотъемлемый атрибут духовной жизни. Третья форма русского язычества — это пристрастие к материальным образам, пронизывающее буквально все стороны церковной жизни. Трансцендентный Бог иудеев оказался не по зубам православным христианам. В какой-то момент возникла необходимость создать и поставить между человеком и Богом священные изображения, которые сделали бы доступными для органов чувств реалии мира невидимого. Речь идет об иконах, росписи храмов и украшении предметов церковного обихода. Можно ли обойтись без материальных предметов в Церкви? Конечно, нельзя. Более того, несомненно, все, что находится в церковном употреблении, несет на себе ореол святости. Но святость эта не абсолютная, а относительная. На церковные предметы падает отблеск того горнего света, в котором ангелы и святые находятся постоянно. Но сами эти предметы источником света не являются. Практика церковной жизни демонстрирует совершенно иное отношение. К иконам относятся как к живым существам. Связанное с ними предание переполнено рассказами о том, как икона «ушла», а потом была обнаружена совершенно в другом месте, «пришла», «приплыла по морю», «была выкопана из земли», сгорела, а потом была обнаружена в неприкосновенной целости и т.д. — с иконами связывают многочисленные чудотворения, из которых хорошо, если одна сотая часть — истинные. Икона считается благодатным местом, откуда духовная сила бьет ключом. Предполагается, что икона «смотрит» на человека, поэтому нехорошо перед нею совершать некоторые действия, например, раздеваться донага. В средневековой Руси иконы занавешивали, когда человек решался совершить грех. Чем отличается такое отношение к иконам от отношения язычников к изображениям, которые они обожествляли? Ничем существенно не отличается. На борьбу с такого рода представлениями Церковь потратила когда-то огромные усилия, но усилия эти оказались тщетны. Говорят, что иконы—это святыня. Но не слишком ли мы легко употребляем это высокое слово? Может ли быть святыня растиражирована в тысячах экземплярах? Можно ли привязать благодать как бирку к фабричному изделию и переносить ее с места на место по собственной прихоти? Сдается мне, что здесь должна использоваться другая терминология. Святыня единственна и неповторима, и нельзя к ней прилагать категории фабричного производства. В Церкви одна единственная святыня — это Тело и Кровь Христовы, все остальное рядом с нею поставить нельзя. Может сложиться впечатление, что пишущий эти строки является врагом иконопочитания. Такое заключение не соответствует действительности. Икона — неотъемлемый элемент православной церковной жизни, но она не есть живое существо. Икона — это доска, на которой по определенным правилам выполнено изображение Христа, Богородицы, святого или праздника. Известно, что икона — это богословие в красках, видимыми образами она повествует о мире невидимом. Она концентрирует духовный опыт поколений, выступает посредником, помогающим переходить от образа к Первообразу, и необычайно важна для всякого, кто хочет достичь спасения. Икона — это запечатленный в красках опыт любви к Богу. Хорошая икона умиротворяет душу, собирает и настраивает сердце на молитвенный лад. Перед иконой, которая написана духовно сильным человеком, сердечная молитва льется сама. И, напротив, иконы парадные, многоречивые, украшенные золотом, драгоценными камнями и ризами не способствуют собиранию сердца и мешают молитве. Как мудро поступили святые отцы, когда после победы над иконоборчеством не включили член о почитании икон в символ православной веры. Тем самым они понизили богословский статус проблемы, сделали возможными различные точки зрения. По своему духовному статусу икона идентична другим элементам Священного Предания, как, например, писаниям святых отцов. Никому в голову не придет неуважительно относиться, скажем, к текстам Св. Василия Великого. Но никому также не придет в голову отождествлять тексты его писаний с личностью самого Св. Василия, приписывать им магическую, целительную или еще какую-нибудь сверхъестественную силу. Почему же с такой легкостью это делается в отношении икон? Чрезвычайно важно, чтобы изображение на иконе было правдивым; никакое искажение истины, фантазирование, пусть даже самое благочестивое, не может иметь места на иконе. По этому поводу можно было бы сказать многое, ограничусь одним примером. Почти в каждом храме присутствует изображение Бога-Отца в виде благообразного старца, благословляющего из облаков тех, кто находится внизу. Тот, кто допустил подобные изображения, очевидно, забыл, что Бога-Отца никто не видел. Иудеям было запрещено делать какие-либо изображения невидимого Бога. И запрет этот, вообще говоря, никто не отменял. «Бога человеком невозможно видети, на Негоже не смеют чини Ангельстии взирати». Ангелы не смеют взирать, а мы глядим ничтоже сумняшеся. Что самое страшное в такого рода изображениях? То, что это образ ложный. Творец всего видимого и невидимого не имеет ничего общего с фигурой благообразного старца, выглядывающего из-за облаков. Не существует вообще никаких материальных, живописных, скульптурных, словесных описаний, которые могли бы что-то существенно сказать о Творце. Божественный мрак окружает Его. Это надо принять как данность и стоять перед Ним, как когда-то иудеи стояли перед огнедышащей горой Синай. Изображая Творца в человеческом облике, человек обнаруживает собственные мечтания о таком Боге. Бог, как Он есть, страшен в Своей непознаваемости и несоизмеримости с масштабами человеческой личности, а изображение в Церкви близко, понятно и совершенно безопасно. Упорство, проявляемое при создании и почитании такого рода изображений, вопреки соборным постановлениям, прямо их запрещающим, очень о многом свидетельствует. Это точка, в которой языческий пласт церковного сознания выплескивается наружу с неприкрытой откровенностью, тайное становится явным. С иконами связывают много чудотворений. Рекомендуется тому, кто имеет нужду, совершать паломничества к чудотворным иконам. Стандартная ситуация — две иконы стоят в храме, одна пользуется почитанием, а вторая нет. Множество православных путешествуют из монастыря в монастырь, из храма в храм, имея в виду одну цель — приложиться к чудотворной иконе и получить просимое. Если чудотворная икона привозится издалека и выставляется в каком-либо храме, то вокруг нее собираются толпы народа, выстраивается многочасовая очередь, на автобусах прибывают паломники из окрестных мест, желающие приложиться к иконе. Какой нехороший привкус у подобных обычаев. Как это похоже внешне на языческое поклонение материальным изображениям божества. Кто-то уходит от подобного рода чувствований, а кто-то целиком находится у них в плену. Конечно, почитание чудотворных икон способствует процветанию монастырей и храмов, в которых они находятся. Но разве не знаем мы, что чудеса творит единственно Бог? Он, сотворивший весь этот мир, подчинивший его законам физики, имеет власть также эти законы отменить, когда посчитает нужным. И разве не знаем мы, что Господь слышит обращенную к Нему молитву во всяком месте, где бы она не произносилась? Отчего же тогда такая осуеченность, такое мелочное стремление получить просимое, такая жадность к чуду? Думается, по одной единственной причине: от маловерия, от неуверенности, от незнания Бога и желания подменить Его тем, что человек видит и знает. Всякий православный христианин из собственного опыта знает, что Господь время от времени вмешивается в жизнь и творит чудеса. Где бы ни собрались православные — за одной ли трапезой после службы, во время ли общего делания — кто-нибудь непременно расскажет о чуде, происшедшем либо с ним самим, либо с кем-нибудь из близких ему достойных доверия людей. Если принять эти рассказы за чистую монету, то может сложиться впечатление, что чудо в Церкви — вещь каждодневная и обыденная. Может, оно и так |