"В горах мое сердце" глава III
Глава третья, в которой находится место для воспоминаний о прошлом, размышлений о том, как нужно ценить настоящее и ветреных дней на море Во двор школы вбежала и налетела с разбега на вышедшего ей навстречу Мак Кехта девушка, подобная солнечному лучу, с тем только, что луч нельзя ухватить, а эту девушку доктор Мак Кехт долго и крепко обнимал. Это приехала его дочь Аирмед… - Погодите, может быть, еще Рианнон и не примет вашего предложения, - успокаивающе сказал святой Коллен. - Вы думаете? - с надеждой спросил Мак Кехт, для которого счастье Рианнон было превыше всего…. А.А. Коростелева «Школа в Кармартене» - Отец, как ты думаешь, почему дядя Феликс нас позвал, да еще так спешно, что даже гонцов прислал за нами? – спросила Аэлинн, когда городские ворота открылись перед ними. Город у моря, которым еще при короле Круниславе начал управлять двоюродный брат Иордана, медленно просыпался. Декабрьское утро было прохладным и серым. С залива тянуло сыростью и солью. Аэлинн вдруг подумала, что море не нравится ей больше обычного: любить его она так и не научилась, хотя бывала здесь в гостях у дяди каждое лето. - Не знаю, дитя мое, - Иордан поежился от холодного зимнего ветра и ободряюще улыбнулся дочери, пытаясь скрыть тревогу, поведение брата давно уже казалось ему странным. Еще в сентябре Феликс упросил прислать ему Милана, надеясь, что тот поможет ему справиться с морскими разбойниками, давно уже по осени нападавшими на приморские города. Петр, скрепя сердце, отпустил Милана, и тот сначала писал, хотя и редко, а потом перестал и вовсе, и даже Феликс не упоминал о нем в письмах, хотя все знали, что он поставил Милана во главе городских войск. И вот наступила зима, а от Милана не было никаких известий, и Аэлинн не находила себе места от тревоги… Петр ворчал, что больше никогда, никуда и ни к кому не отпустит Милана, а Феликс продолжал играть в молчанку. - Он нас не встречает, - прошептала Аэлинн, без толку всматриваясь в лица редких прохожих, попадавшихся им по пути к дому градоначальника. - Он нас не встречает, - сказала она, когда копыта лошадей застучали по мощеной камнем улице Книжников, которая выходила на площадь перед домом ее дяди. А тот уже сам стоял на пороге. День был настолько тусклым, что даже его огненно-рыжие казались не такими яркими. Феликс откинул назад полы темно-синего, без всяких украшений плаща и шагнул к гостям. - Здравствуй! Что за тайны, кузен? – Иордан крепко обнял брата и удивленно вгляделся в его усталое лицо. - Надеюсь, что ты здоров, и в городе все благополучно, - Аэлинн, привстав на цыпочки, подставила дяде щеку для поцелуя. - Как ты похорошела, племянница, совсем уже невеста, - Феликс улыбнулся и вздохнул, увидев, что Аэлинн, закусив губу, смахивает слезы. «Он нас не встречает», - внутри у нее все дрожало. «Что, что с ним?!!» - Да, дома все хорошо, идемте, вам надо отдохнуть и согреться. Вечером нам предстоит серьезный разговор, - сказал градоначальник, делая вид, что не замечает вопросительного взгляда брата. – Нечего нам тут стоять на таком ветру! Весь день Аэлинн безуспешно пыталась выведать у дяди, что же случилось с Миланом. От разговора с братом Феликс тоже старательно уходил, повторяя «обо всем – вечером, вечером, отдыхайте». Иордан с дочерью подумали, что отдых получается сомнительный, но оба промолчали. Часу в четвертом Феликс вдруг предложил племяннице: - Не хочешь съездить на остров Ясный, увидеть храм с древними фресками? Побудешь там на вечерней службе и вернешься как раз к ужину. Плыть туда всего четверть часа, а море сейчас спокойное. Он оказался прав, был штиль, и Аэлинн даже не успела замерзнуть. Сидя на корме лодки, она смотрела на приближающийся берег острова. На высоком янтарном из-за песка берегу стоял какой-то человек в сером плаще, еще казавшийся издалека очень маленьким. И вдруг он бросился бежать и скрылся среди зарослей ивняка. Едва лодка ткнулась носом в берег, Аэлинн как во сне увидела, что Милан сбегает вниз по крутой тропке. - Наконец-то! – он помог ей выбраться из лодки, и, обняв, закружил. - Слава Богу, ты жив! – Аэлинн высвободилась из его объятий и пытливо вгляделась в лицо любимого. Да, его синие глаза сияли по-прежнему, но было видно, как он устал… Вспомнив о том воине, что привез ее, она повернулась и увидела, что тот только широко улыбается: - Здесь его тоже полюбили, как и тебя, госпожа, и видеть вас обоих счастливыми – радость для нас. - Спасибо, что привез меня, мы так быстро доплыли, - поблагодарила Аэлинн. - Герман, вечером я сам отвезу госпожу Аэлинн в город, - кивнул воину Милан и оттолкнул лодку от берега. - Почему от тебя не было вестей так долго? – спросила Аэлинн, когда они стали подниматься по крутому берегу. - Прости, не мог. Не беспокойся, со мной все в порядке. После того, как здесь… все закончилось, я недели три провалялся в беспамятстве в горячке, а когда пришел в себя и попросил твоего дядю отправить тебе весточку, оказалось, что вы уже выехали сюда. - Рана была серьезная? – с тревогой спросила Аэлинн, стараясь не поскользнуться и не споткнуться о корни, хотя Милан вел ее осторожно и крепко держал за руку. - Со мной все в порядке, душа моя, - ушел от ответа Милан. – Идем! По дороге в храм я покажу тебе остров, здесь очень красиво. - Ты живешь здесь? - Ну, да, - невесело усмехнулся Милан, - можно так сказать, бываю… Жаль, ты не видела, какой здесь сад! По осени я еще застал море астр и целую поляну безвременников, тебе бы понравилось. – Он помог Аэлинн забраться на крутой пригорок и оглянулся на море: - Знаешь, старожилы говорят, что можно привыкнуть слышать его постоянный шум. - Не знаю, - Аэлинн вздрогнула, передернув плечами, как от холода, - если прожить тут лет десять, наверное, можно. Мне бы не хотелось здесь остаться, хотя здесь очень красиво. - Надеюсь, нам и не придется, - улыбнулся Милан. – Твой дядя обещал отпустить меня в начале января. Мне совестно, что я оставил горы так надолго… - Ты же помогаешь здесь, - попыталась успокоить его Аэлинн, - Петр это понимает. И я тоже, - тихо добавила она. – О, смотри, белые синицы! – и она с восторженным возгласом бросилась вперед, увидев на кустах боярышника стайку веселых гаечек. – Мои любимые! Потревоженные птицы мигом разлетелись, но Аэлинн все равно была довольна. – Один раз я видела их на нашей яблоне, близко-близко! Осенью они от нас улетают, и когда я была маленькая, мама всегда говорила, что они зимуют там, где есть «приют для белых синиц». - Наверное, это здесь. А вот в этом доме живу я. Подожди немного, я возьму мед, который прислал твой дядя. Угостим отца Антония. Я мигом. Пока Милан искал мед, Аэлинн с любопытством обошла сад, хотя все кусты и клумбы были под снегом, а дорожки, судя по всему, Милану расчищать было особо некогда. Больше всего ей понравилось у ручья, к которому вели широкие деревянные ступени. На мостках сидел, распахнув крылья, деревянный сокол, державший в клюве затейливый фонарь. Залюбовавшись разноцветными стеклами и любопытствуя, что написано на его ободке, Аэлинн сняла фонарик и присела на корточки, держась за деревянные поручни. «Вечность и любовь, моя горлинка, так похожи… Крылатое счастье июля – ставить свечи, растить цветы… Словно слышу голос отца: «Меч на поясе, а вооружиться щитом молитвы ты не забыл?... Там, на небесных дорогах, мы не расстанемся…» - Вот ты где, - Милан легко сбежал вниз и подал Аэлинн руку. – Идем, звезда моя, мы как раз успеем. - Сейчас ужинать, греться и потом поговорим, - с такими словами встретил племянницу и Милана, когда они после вечерни вернулись в город. - Дядя, я уже начинаю тревожиться? Что-нибудь случилось? - спросила Аэлинн, которой хотелось узнать, в чем же дело. – Что с Миланом, он мне уже рассказал. Ты хотел о нем поговорить? - А других поводов и быть не может? – рассмеялся Феликс, - нет, дитя мое, у меня есть важное дело, и касается оно тебя. Но обо всем после. - Наконец мы в тишине и можем спокойно поговорить, - Феликс закрыл тяжелые дубовые ставни на огромном, выходившем на море окне в своем кабинете и внимательно вгляделся в лица родных. Иордан был спокоен, Аэлинн, пытаясь унять дрожь в пальцах, судорожно сжимала резные подлокотники… Скромно сидевший с краю стола Милан напоминал натянутую струну. Сердце подсказывало ему, что ничего радостного они не услышат. - Как вы все знаете, у нас на Мысу Бурь есть маяк, жить в котором постоянно никто не хочет… - Феликс выразительно посмотрел на племянницу, на лице которой ясно читалось: «я это так понимаю!» и тяжело вздохнул. - И каждые три месяца мы бросаем жребий, кому следующему там жить. В этот раз дошла очередь до нашей семьи и Аэлинн придется пробыть там с января по апрель. - Господин мой, как это? Ты отпустишь ее так далеко, на три месяца, в холод?! – возмутился Милан. - Я знаю ваши правила, хранителя маяка навещать запрещено. Ты понимаешь, каково ей там будет?! Пошли меня вместо нее! Прошу тебя! - Нет, закон есть закон. Она поедет туда. - Пошли меня, - Милан наклонился над столом, глаза его сузились, пальцы, сжимавшие край столешницы, побелели. Феликс выдержал суровый, твердый взгляд и покачал головой: - Не думаю, что тебе это пригодится, мальчик мой, но запомни: любой правитель должен сам прежде всего исполнять закон. Милан, сосредоточенно глядя куда-то вдаль, молча откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди. Его лицо, казалось, окаменело, губы были плотно сжаты. - Очень хорошо, что ты умеешь обуздывать горячность и справляться со своим характером, - заметил Феликс, внимательно наблюдая за молодым человеком. - У Милана прекрасный характер, - с обидой сказала Аэлинн, которая видела, что Милан, совладав с собой, уже смотрит на нее с такой жалостью и нежностью, что слезы наворачивались на глаза. – Я не встречала никого добрее и благороднее! - Да я и не спорю, - развел руками Феликс, - но будет еще лучше, если он научится держать себя в руках. Итак, племянница, мы будем ждать тебя в начале зимы. Аэлинн прожила на маяке уже три месяца, а привыкнуть так и не смогла. В чем было дело, она не понимала, то ли в отсутствии гор, то ли в ветрах, пронизывавших до костей, то ли в крадущемся и в ту же минуту обрушивающемся с диким грохотом шуме моря. В деревню, отделенную от маяка невысокими соснами, к которым она сразу прониклась нежной жалостью из-за их изогнутых ветвей, Аэлинн старалась ходить как можно реже. Там ее не любили, это чувствовалось в каждом взгляде. Как ни старалась, объяснить это Аэлинн не могла. Ведь нельзя же неприязненно коситься на человека всего лишь из-за того, что у него нос с горбинкой, иной выговор, и носит он длинный плащ с капюшоном, а не шляпу и вязаную накидку до колен?!. Особенно не нравилась она хозяину лавки. Он смотрел на нее с таким недоверием, словно Аэлинн собиралась украсть у него всю вяленую треску, но ей никак не удавалось осуществить это грандиозное намерение, все кто-нибудь да помешает. Даже когда она приходила получить письма из дома, хозяин лавки отдавал ей свитки с неохотой, всем своим видом показывая, что не одобряет, когда почем зря переводят столько бумаги. Еще ни разу в жизни Аэлинн не чувствовала себя столь чужой. Иногда в той же самой лавке ей могли не продать хлеб или молоко просто потому, что она приехала издалека… Она знала, что терпят ее только из-за того, что никто в деревне не горел желанием жить на маяке. И лишь в храме, где она могла бывать только утром и днем, ее понимали и принимали, а, впрочем, местного священника никто не слушал. Милану, который уже вернулся от Феликса и под руководством Петра изучал спутанные тропы Моховых гор, а тем более, родителям она старалась не писать об этом, но все они читали между строк, а Милан без конца вспоминал тот разговор с Феликсом и ругал себя за то, что не настоял на своем. Хотя, с другой стороны, что он мог сделать?!. Придя к себе, Аэлинн убрала на полку шкафа купленную в лавке шерсть для вышивки, сложила прочитанные по дороге письма в шкатулку, присела на колченогий табурет и огляделась. Каменные стены, серые и холодные, промозглый мартовский день за окном… В трубе свистел ветер, и от этого остановилось совсем тоскливо. - В горах, - сказала она самой себе, - все по-другому, - и вдруг устыдилась, - но и это Божья земля, и море тоже, я понимаю. Раньше она думала, что приживется где угодно, но теперь знала, что море, его постоянный мерный шум, холодный ветер – это не то, к чему она могла бы привыкнуть, и полюбить это место у нее тоже никак не получалось… Ветер вроде бы уже был весенний, но временами пронизывал до костей. Особенно это чувствовалось здесь, на перевале. У валуна, отмечавшего перекресток двух извилистых троп, стоял Иордан. Он кутался в плащ с шерстяной подкладкой, но даже это не спасало. А ждать ему нужно было еще долго. Раз в месяц он получал новости, а откуда, о ком - никто в деревне не знал. Соседи и без того были люди не любопытные, и давно уже перестали спрашивать – Иордан всегда уходил от ответа… Под соснами уже пробивалась первая травка, даже кое-где развернулись нежные листочки кислицы… Устав ждать, он подошел краю обрыва, будто отороченному густыми зарослями можжевельника, и провел рукой по веткам, словно гладил выгнувшую спину кошку. Вдруг тот же ветер донес до Иордана обрывки разговора – внизу, под скалистым гребнем, шла дорога, и двое путников, не торопясь, ехали домой. - У тебя такой вид, словно ты хочешь задать вопрос, но никак не решаешься. С чего бы это? О службе в горах ты всегда спрашиваешь сразу, за что тебя можно только похвалить, а в остальном ты у нас – юноша самостоятельный. И почему бы тебе не поговорить с Иорданом? Он – человек мудрый, много повидал в жизни. - Не могу. Я должен к нему придти, уже зная, что сказать. - Потешь старика, позволь мне угадать. Так, дай-ка подумать. О, я понял. Теперь можешь спрашивать… - Господин мой, скажи мне, как у вас здесь принято… Иордан, зная, что снизу, из-за кустов можжевельника, Петр и Милан его не увидят, не смог сдержать улыбку. Не желая подслушивать даже невольно, он резко развернулся и решительно направился к своему обычному месту. Он уже видел гонца, издалека махавшего ему рукой… Всю Страстную Седмицу стоял густой туман, окутавший все побережье, и маяк должен был гореть и днем, и ночью. Аэлинн понимала, что иначе нельзя, иначе погибнут моряки, но все же очень огорчалась, что в первый раз в жизни она не могла ни в храме быть, ни дома к Пасхе готовиться. Вокруг были только холодные серые стены… «Спаситель пострадал за нас, и мы тоже должны в меру сил», - говорила она себе, вспоминая наставления их священника, отца Ипатия, который напутствовал ее перед отъездом. На рассвете, когда ветер донес ликующий звон колоколов, туман рассеялся, и Аэлинн успела увидеть бледнеющие звезды – первый раз за эту долгую неделю, показавшуюся ей бесконечной. Когда яркое праздничное солнце заг |