Капюшон с серебряной кисточкой
Наступит день за ночью лунною, и солнца луч блеснет в окне. Ю. Ряшенцев Мастер Рале из Ладного был еще в силе и вполне справлялся без подмастерьев, но раз в неделю из столицы Горного королевства ему присылали свиток с именами тех, кому пришла очередь ему помогать, а там уж выбирал он сам. И вот он снова стоял у окна в глубокой задумчивости, постукивая свитком по ладони. - Да, пожалуй, ему будет полезнее остальных, - наконец решил он и, написав что-то на клочке бумаги, свернул записку в трубочку и распахнул дверь на узкую лестницу, что вела наверх, на голубятню. - Май в этом году тихий, летать им легко, да и вечера светлые уже, - сказал он сам себе и, покачав головой, усмехнулся. – Интересно, что за урок предстоит ему завтра усвоить?!. Жил мастер на Дубовом холме около деревни Ладное, и делал, как его дед и отец, фонари, лампы и лампады, стеклянную посуду и расписные кружки. Это все он продавал, а детям, которых любил порадовать, дарил деревянные «мельницы» со свечками. - Доброе утро! Я знал, что ты не опоздаешь, заходи, - сказал мастер, открывая дверь новому помощнику. На его крыльце стоял тонкий юноша лет девятнадцати в простой коричневой тунике и грубом плаще. Звали его Арво, волосы у него были темные, а глаза серые как море и внимательные. - Доброе утро, хозяин! – вежливый Арво старательно поклонился, и, войдя в дом, в нерешительности огляделся. – Надеюсь, что смогу быть тебе полезным. А вот это, - он чуть улыбнулся, подавая Рале ивовую корзинку, накрытую холщовой салфеткой, - тебе повар Ринке прислал. - О, его знаменитые пироги! – обрадовался Рале, - передай ему мою благодарность. Ну, нечего нам тут лясы точить, идем, дел по горло! И, действительно, дел оказалось много. Сначала Арво пришлось пойти на родник к подножию холма за водой, и он носил тяжелые ведра раз десять, наполняя огромную бочку в кузнице. Потом он рубил дрова, чистил картошку, полол грядки… И так целый день, с кратким перерывом на обед. Для мастера такая жизнь была привычной, и он не менял распорядок дня даже когда приходили ученики. И только в сумерках он показал Арво, как ковать ободки для фонарей и расписывать для них тонкие стекла. - Надо же, смотри-ка, у тебя получается, - тепло улыбнулся мастер, заглянув Арво через плечо. – Молодец! И чего ты так радуешься, словно подарок получил? - Твоя похвала ценнее, хозяин, - просияв, ответил Арво. – Спасибо! Вечером Арво вымыл полы в доме, а Рале собрал десяток новых фонарей и аккуратно уложил их в большую плетеную корзину. - Сейчас за ними придут, - предупредил он, и, правда, у дверей раздался громкий стук, и в дом Рале ввалился высокий широкоплечий фонарщик из соседнего королевства. Он, даже не удостоив Арво взглядом, швырнул ему на руки свой мокрый от дождя плащ и, тяжело ступая, прошел вслед за Рале в мастерскую. В прихожей на чистом полу остались грязные следы от его кованых сапог, и безропотный Арво снова взялся за тряпку… Ночевать он попросился на сеновал, и Рале снабдил его лоскутным одеялом. Арво положил под голову свой плащ, завернулся в одеяло, устроился поудобнее и вдруг понял, что спать ему расхотелось совершенно. Этот дом, крепкий, просторный, уютный, полный диковинных инструментов и красок, казался ему кораблем, плывущим по зеленому морю. И вот еще минута, и этот корабль превратится в один большой фонарь с цветными стеклами… Арво зажмурился, пытаясь разглядеть, какие изречения написаны на каждом из них, но буквы уже расплывались. Он резко сел, тряхнул головой и перебрался к открытой дверце сеновала. Над туманными лугами бродили звезды, слышался то посвист, то уханье ночных птиц. Пахло сыроватым ветром и травами… Утром, провожая Авро, Рале сначала молча и строго смотрел, как тот собирается, надевает плащ, сапоги, а потом, кашлянув, вдруг сказал: - Тот фонарь, что мы сделали вчера вместе, я тебе отдаю. Подаришь кому-нибудь. - Спасибо, - поклонился расстроганный Арво, не ожидавший никаких подарков. – Я знаю, кто будет рад его получить! - Хорошо, - улыбнулся Рале. – И еще вот что я хочу тебе сказать, хотя будем надеяться, что тебе не придется делать усилие и напоминать себе об этом. Какой бы ни была наша жизнь, мы всегда можем остаться верными воинами небесного Королевства. Ты ведь понимаешь, о чем я? Над столицей Горного королевства вставало мягкое майское солнце. Фонарщик, ходивший по городу со своей неизменной лесенкой, с удивлением посмотрел вслед юноше в скромном плаще, но Арво уже скрылся за поворотом. Он уверенно поднимался по крутым улочкам к центру, туда, где на холме стоял королевский замок. Там еще было тихо, но стражники уже распахнули огромные створки ворот, которые держали открытыми по приказу короля с раннего утра до поздней ночи, чтобы каждый, кто в этом нуждался, мог войти и попросить помощи. Арво некоторое время постоял на мосту, глядя на высокие башни из белого камня, вспоминая все, что было у мастера, потом откинул назад плащ и вошел во двор крепости. - Доброе утро, Ваше Величество! – приветствовали его стражники. – С возвращением! *** Тэлль повесила на дверь пекарни вырезанного из бумаги Ангела с позолоченными крыльями, поставила на подоконник фонарь с разноцветными стеклами и ушла к себе в башню. Она только что отдала хлеб и оставшиеся к вечеру пироги бродячему барду и его другу-портняжке, заперла двери и могла отдыхать. Тэлль любила это холодное зимнее время, когда город одевался в яркие гирлянды, а на каждом окне появлялся теплый огонек свечи или лампадки – хрустальное окошко в темную ночь со звездами. У Тэлль были миндалевидные глаза и легкие руки и почти уже седые, до пола волосы. И сама она была тоненькая, будто витражная звезда, через которую может литься свет. Она держала пекарню на Коричной улице, раздавала хлеб бездомным странникам и бродячим менестрелям и ждала. Чего – никто не знал, да и откуда она сама появилась в городе года три назад, мало кто ведал. Жители города были нелюбопытны и дружелюбно принимали всякого. Здесь почему-то все, все понимали, что не стоит косо смотреть на чужестранцев только потому, что у них иной выговор и другого цвета глаза. Здесь всем находился кров и работа. И каждый, кто поднимался первый раз по широким ступеням Рыцарской лестницы, ведущей к главной площади и собору, слышал, как из открытых окон его приветствовали, словно давно знали: - Здравствуй, сосед! И от этих простых слов сразу становилось легче на душе. В первую же неделю, как открылась ее пекарня, Тэлль подружилась с вышивальщицей Лофти с Игольной улицы и ее маленькой дочкой Гэйли. Иногда ее навещал молодой бард, которого те, кому он пел на бедных постоялых дворах, называли Жаворонком, а друзья – по имени – Кайси. Вот, пожалуй, и все, кто принимал ее заботы близко к сердцу, хотя, нет, как же можно забыть об Эрннанде - он и его семейство жили в роще неподалеку и часто навещали Тэлль, а Лофти всегда смеялась и говорила, что еще не видела никого, кто смог бы подружиться с горностаями. Впрочем, в городе хорошо относились к Тэлль – здесь уважали тех, кто честно трудится и многое умеет. А лучше нее никто не мог сварить варенье из жимолости, испечь пироги с мокрицей, которые у нее выходили будто с земляникой. Только в первый день лета, когда по традиции, крыльцо той, кому отдано сердце, нужно было усыпать лепестками шиповника, к ее дому никто не подходил. Лофти, чей порог тоже оставался чист, грустила, потому что ее муж, настоящий капитан, уходил в плавание в мае, а возвращался к октябрю. А Тэлль только смотрела на оборванные кусты шиповника в своем крохотном саду и молчала. Может быть, она даже плакала вечерами у себя в башне, но об этом уж точно никто не знал. - А почему ты ни разу не спел про Тэлль? – спросил своего друга портняжка Орик, когда они с Кайси выбрались из города и шли по укатанной санями дороге через лес. – Гляди-ка, вон там белка! По снежным веткам скачет. Серая совсем, а летом, небось, рыжая, как и я! Ты вон давеча про пекаря с Ежевичного холма, у которого мы ночевали, спел, а про Тэлль – ни разу! Почему? Тебе, что, ее пироги не нравятся?! – и он со смехом толкнул друга локтем в бок, от чего Кайси чуть не выронил ватрушку с морковью. – Тебя же никто не заставляет петь о ней так же часто, как о своей невесте из Лосиного мыса, но хоть раз-то?! В благодарность, а? - Нравятся мне ее пироги, еще как, - Кайси с удивлением посмотрел на друга, - только про Тэлль я петь не буду. Пока, - добавил он про себя, - хотя она очень добрая. - Слушай, я вот тебя знаю года три уже, а ты о себе почти ничего не рассказываешь. Чем ты занимался раньше? - Я был придворным бардом, жил в башне, на самом верху. Недалеко от моей комнаты была дверь, а за ней лесенка, поднявшись по которой, можно было попасть на крышу. Мне нравилось сидеть у окошка, что там было, и смотреть на город….- Кайси остановился, глядя вдаль, на уходившую куда-то к залитым зимним, но ярким солнцем холмам просеку... – Там всегда было тепло. Я только один раз простудился и охрип, когда на спор попробовал сосульку. - Сосульку?! На спор?! – расхохотался Орик. – Ну, ты даешь! Тебе же голос беречь надо! А потом? - А что потом? А, потом… Один человек, который всегда ненавидел семью моего короля, обманом захватил его страну, да еще владения по соседству, и изгнал его. - И ты тоже ушел? - Конечно, - фыркнул Кайси, - я там ни минуты не остался бы… - И теперь ты странствуешь. - Ну, вроде да. - И ты столько лет не был на родине? - Нет. Если вернусь, буду повешен. А этого, сам понимаешь, никому не хочется. Хотя вернуться я мечтаю. Мне, знаешь, снится иногда, что я иду вот по этой улице, потом по другой, затем сворачиваю к замку, вхожу во двор, поднимаюсь по лестнице домой, в Совиную башню. А там на каждой ступеньке стаканчик, а в нем фиалка, берусь за ручку двери, она деревянная, я ее чувствую в пальцах и просыпаюсь… Ну, вот мы и пришли. - Да, я - домой, а тебя, я слышал, позвали петь у пасечника. Беги, а то опоздаешь, он на самом краю деревни живет. Эй, осторожней на мосту, он обледенел! – крикнул Орик вслед другу, когда тот уже бежал по вьющейся по склону холма тропе. – Осторожней! Не смотри на сосульки! День накануне Сочельника в тот год выдался у Тэлль трудный. Еще ночью началась такая метель, что она едва видела соседний дом и вывеску в виде сапога. А еще у нее сорвало ветром черепицу с крыши, и теперь сильно дуло, но в такую погоду и речи не могло быть о том, чтобы залезть и чинить. Было еще очень рано, и Тэлль не успела даже замесить тесто, как услышала какой-то тихий шорох на крыльце. С трудом открыв дверь, она увидела замерзшего Эррнанда, который сразу же грациозно проскользнул внутрь. - Доброе утро! – поздоровался он, и, забравшись к Тэлль на плечо, потерся белоснежной головкой о ее щеку. - Что такое, неудачная охота? – поинтересовалась Тэлль, присев на стоящую у двери массивную табуретку. Столь ранний приход Эррнанда ее удивил: в городе было немало охотников, и поэтому острожный горностай редко появлялся у нее в светлое время суток. Эррнанд, который терпел подобные вопросы только от Тэлль, фыркнул и спустился на табуретку, а оттуда легко перебрался на подоконник. - Вот еще, скажешь тоже! Уж и нельзя зайти к друзьям просто поздравить с новым днем, - он сделал вид, что обиделся, а потом продолжил совсем другим тоном: - пообещай мне кое-что. Тэлль задумалась – ее всегда учили не давать обещаний без уверенности, что их можно выполнить, а потом кивнула. - Когда ты вернешься домой, возьми нас с собой, мы не хотим здесь быть без тебя. У Тэлль замерло сердце. Такой просьбы она никак не ожидала. Да, семейство горностаев давно приняло ее в друзья, но было все еще совершенно непредсказуемым. Тэлль и представить не могла, что ее так любят! -Обещаю, - сказала она тихо. – Обещаю. Если только смогу вернуться. Тэлль едва успела поставить первые хлебы в печь, как в пекарне появился суровый и по обыкновению своему мрачный почтальон Корн. - Хлеб готов? Нет! И о чем ты думаешь! Уже скоро восемь часов. Завтра Сочельник, у меня полно дел. Поторапливайся, да поживее! Я долго ждать не собираюсь, а то заберу все, что есть и не заплачу, - пригрозил он, усаживаясь у окна на деревянный, с высокой спинкой стул. - Сейчас, сейчас, - забеспокоилась Тэлль, - уже совсем скоро. Корн снял теплый плащ, заткнул за пояс рукавицы и с неудовольствием огляделся. Тэлль он считал весьма недалекой, хотя и полезной городу, раз она пекла хлеб. Самым странным для него было то, что она каждую неделю появлялась на почте справиться, нет ли письма, и это повторялось месяц за месяцем. Но никто и не думал ей писать, а Тэлль, чего Корн ну никак не мог понять, все приходила и приходила… - Небось, и в этом году чуда ждешь? Писем тебе не будет, помяни мое слово. Так что будешь в это Рождество опять без чудес, - Корн засмеялся и, откинувшись на спинку стула, с победоносным видом воззрился на Тэлль, которая уже заворачивала его хлеб в чистую холстину. - А что такое Рождество? – вдруг спросила Тэлль. - Ну… Э-э-э, - оказалось, ответить на такой вопрос Корну было сложно. – Суета и одно сплошное разорение на подарки. - Нет, - Тэлль покачала головой. – Это Праздник. День, когда родился Спаситель. И это то чудо, которое обязательно происходит каждый год. Надежда у нас всех появляется, понимаете? - Не понимаю, при чем тут елки и подарки, - пожал плечами Корн. - Мы с тобой о разных праздниках говорим, – и он, расплатившись, забрал свой хлеб и, покачивая головой, вышел. - Кушайте на здоровье! – крикнула ему вслед Тэлль, но он, должно быть, уже ее не слышал. На улице его поймал свежий, чуть сырой зимний ветер, похожий даже на февральский, когда уже пахнет весной и чувствуется, что обновление всего близко, за дверями. И он вдруг подумал, что бабушка, а потом мама Тэлль вот так же продавали хлеб и говорили «на здоровье!». И было в этом что-то такое простое, чистое, как здоровый, не приторный аромат горячей хрустящей корочки, молока и…детства; всего того, что было в нем доброго. Корн вспомнил мамины руки, ее голос и улыбнулся. Улыбнулся первый раз за этот |