ТРИПТИХ ПО ОТЦУ

Минаков Станислав

«Як страшно буде, коли мерзлу землю стануть на гроб кидати…»
Слова преподобного Амфилохия Почаевского (Головатюка),
сказанные им перед кончиной, в декабре 1970 года

1.

…А покуда шавки вокруг снуют,
примеряя челюсти для верняка,
ты поведать волен про свой уют,
про уют вселенского сквозняка,

коли понял: можно дышать и тут,
на перроне, вывернув воротник,
даже если ночь, и снега метут,
и фонарь, инфернально моргнув, поник.

Да, и в здешней дрожи, скорбя лицом,
заказавши гроб и крест для отца,
ты ведь жив стоишь, хоть свистит свинцом
и стучит по коже — небес пыльца.

Город — бел, и горы белы, холмы.
И твоя действительность такова,
что пора читать по отцу псалмы.
…Где ж тот поезд каличный «Керчь — Москва»?

Ведь пора идти, отпевать отца
по канону, что дал навсегда Давид.
Да в итоге — снежище безконца
и ментов патрульных унылый вид.

Ты живой? Живой. Вот и вой-кричи!
«Всюду — жизнь!» — нам сказано. Нелегка?
Но прибудет тётушка из Керчи.
И Псалтырь пребудет во все века.

А отец лежит — на двери, на льне,
в пятиста шагах; как всегда, красив…
В смерти есть надежда. Как шанс — на дне
ощутить опору, идя в пассив?

Смерть и есть та дверь, что однажды нас
приведёт, как к пристани, в те сады,
где назначен суд и отмерян час,
и лимита нет для живой воды.

13 марта 2005, Прощенное воскресенье

2.

Катафалк не хочет — по дороге, где лежат гвоздики на снегу.
…Рассказал профессор Ольдерогге — то, что повторить я не смогу

про миры иные, золотые, — без придумок и без заковык.
Пшикайте, патроны холостые! Что — миры? Я к здешнему привык.

Катафалк, железная утроба, дверцей кожу пальцев холодит.
А внутри его, бледна, у гроба моя мама бедная сидит.

Этот гроб красивый, красно-чёрный, я с сестрицей Лилей выбирал.
В нём, упёрший в смерть висок точёный, батя мой лежит — что адмирал.

Он торжествен, словно на параде, будто службу нужную несёт.
Был он слеп, но нынче, Бога ради, прозревая, видит всех и всё.

Я плечом толкаю железяку: не идёт, не катит — не хотит.
Голова вмещает новость всяку, да не всяку — сердце уместит.

Хорошо на Ячневском бугрище, где берёзы с елями гудут!
Ищем — что? Зачем по свету рыщем? Положи меня, сыночек, тут!

Через сорок лет и мне бы здесь лечь, где лежит фамилия моя.
Буду тих — как Тихон Алексеич с Александром Тихонычем — я.

А пока — гребу ногой по снегу, и слеза летит на белый путь.
Подтолкнёшь и ты мою телегу — только сын и сможет подтолкнуть.

3. СОРОКОВИНЫ

Третий день… девятый… сороковый… Враз поправит Даль: сороковой.
Что толочь — трепать словарь толковый, безтолковый в песне роковой!
Горевые думы домочадца: домовиной память горяча.
Батя прилетает попрощаться. Тает поминальная свеча.

Я гляжу — поддатый, бородатый — на немую вертикаль огня.
Батя, ты теперь — прямой ходатай пред Престолом Божьим за меня.
Ты отныне выйдешь в бело поле серафимов, ангелов и сил.
Ты такого не видал николи, ведь всегда немногого просил.

Как тебе? Не холодно скитаться? Может статься, даже весело?
Я — с тобой не прочь бы посмеяться. Только нынче — губы мне свело.
Всё сегодня видится нерезко… Колыхнулась пламени стрела.
Шелохнулась, что ли, занавеска?.. И душа — узнала, обмерла.