Как глуп был я в своей печали, не ведая Твоей печати; как слеп я в грусти был своей, не зная света в тьме событий; приростом времени без дела, я обесценивал дела в огне вина, в чувствах вины. Мой Страшный Суд – я сам – обитель страданий собственных и зла, таящегося, испокон, обратной стороной луны в ночи души, ещё слепой, еще младенческой, весенней… Когда ж останусь я один, наедине, в своей глуши надежд бесплодных, снов бесплотных, и огрузневшей тенью бледной, с которой век от век грешить, скользну по прошлому, по дну замерзших рек, сухих колодцев, когда Твой след-рубец найду на горле в криках безутешных, и смажу мёдом талым солнца печаль зимы, и полюблю, быть может плотью, плоть же к сердцу вдруг приобщит Твоя рука – очаг моих неслышных песен, листвой дрожащих – вот тогда… Но ты, тогда, как приговор, опять уйдешь, уйдешь бесследно метелью облачных созвездий, далеким берегом чужим за позвоночник горизонта, за окоем могильный гор; а я останусь, вновь один, не пойман, но, как пить дать – вор, всё сею, жну, коплю и трачу, всё жду, брожу, вяжу петлю на шею неба, после плачу, расплачиваясь в храм седин, и где-то между строк, люблю, люблю, как дьявол, наудачу. |