Ты захлопнула входную дверь и по привычке глянула в зеркало в прихожей. Вместо усталого лица перед тобой белел лист бумаги, сложенный вдвое и подвешенный на трюмо. Это была записка от мужа: "Уехал в командировку готовить очерк. Привет! И снова бьёт каштанопад Курантов жизни. Может, рано?.. А я печально-грустно рад, Что твой сегодня день, отрада. Сегодня вновь мне не дано С тобою, милая, быть рядом... Грустит-печалится окно Сентябрьским жгуче-жёлтым взглядом. Душа то горестно болит, То тает, как от поцелуя, То полыхает, как болид... Тебя по-прежнему люблю я... Кстати, срочно загляни в холодильник!" Стащив сапоги (процедура, так любимая Генкой!) и сунув ноги в комнатные тапочки, ты прошла в кухню. В полупустом холодильнике, к своему удовольствию, ты обнаружила эскимо, завёрнутое в записку: "На здоровье – твоё и Сережкино!.." Что-то тёплое и приятное разлилось по всему телу, а внутри, под самым сердцем, будто догадавшись, что именно о нём идёт речь, резво заёрзал Серёжка (непременно он!), которому через несколько месяцев являться на свет Божий... "А теперь, – читала ты дальше, – пойди в спальню и посмотри под кровать. С неистощимыми Генкиными шутками ты сдружилась, и даже сейчас, утомлённая после напряжённого трудового дня, с готовностью участвовала в заочной игре, затеянной мужем. Ты словно ощущала его присутствие в квартире и, улыбаясь, следовала по азимуту в ожидании очередного счастливого подвоха. Под кроватью ты нашла брошюру "В помощь молодым родителям", а в записке прочитала: "Устала, бедненькая? Извини. Я выбираю для тебя лёгкие упражнения – как врачи советуют. Ты только взгляни на люстру в зале!" Взглянула. Пришлось идти в кухню за табуреткой, чтобы достать... детскую пустышку, перевязанную голубой лентой. И конечно, записку: "Финиш – в шкафу!" – А-а-а, вот, негодник, в какую командировку ты уехал! Ну погоди у меня! И ты решительно направилась в спальню, с радостным трепетом представляя, как сейчас крепко прижмёшься к Генкиной широкой груди, почувствуешь его желанные губы. – Вы-хо-ди! Муж был нем как рыба. – Ах, так? Ты дёрнула за дверку шкафа. К ногам упал лист бумаги, сложенный пополам. Почерк у Генки крупный и аккуратный: "Под окном рябины алый сполох Тщетно гасит ливень грозовой... До тебя мой путь был страшно долог По дороге пыльно-столбовой. Я, конечно, путник запоздалый, Да и ты в распутицу брела - Молода, но взор такой усталый, Жизнь-позёмка седи намела. Мы стоим. И души плачут рядом, И сердца рыдают в унисон. Мы молчим одним и тем же взглядом: Жизни наши на один фасон. А вокруг кипят в потугах славы Суета сует на злобу дня И другие тленные забавы, За собой обманчиво маня. Я уже давно иду на север, Ты бредёшь недавно, но на юг. Мы – не в поле, где посеян клевер, А на тракте в завыванье вьюг. До тебя мой путь был страшно долог По дороге пыльно-столбовой... Под окном рябины алый сполох Тщетно гасит ливень грозовой... Лорочка, милая, не грусти. Буду через три дня. Я тебя (вас!) люблю". В шкафу стояли розы и прислонённая к вазе иконка Пресвятой Богородицы. |