Под сотой печатью и тысячным сном созвездья слетали с ресниц и вечность – обугленным колесом и скрежетом согнутых спиц – катилась навстречу. С тех пор утекло так много беды и воды, что зайчик, ударившийся в стекло, запутал свои следы и канул в провалы, и больше уже ему не увидеть тех лет, когда умирало в моей душе все то, чего больше нет. Лишь вечность – другая, но все-таки та – по-прежнему смотрит в меня, и три её древних, могучих кита, уплывших от ночи и дня, меня сторожат, как бы я не хотел по глупой своей кривизне покинуть до времени выпуклость тел в угоду пришедшей весне. |