Исповедь.

Иван Дмитриев

Я помню этот день. Я был один.

Оставив все торговые заботы,

Покинул, помолясь, Иерусалим

Лишь рассвело, в канун солнцеворота.

Тогда преславный Кесарь повелел

Переписать народ по всем владениям,

И каждый отправлялся в свой удел

От мест, куда заброшен провиденьем.

Мой путь лежал не в дальнюю страну,

А в город Вифлеем, удел Давидов.

Я знал там многих. Кстати на весну

Хотел похлопотать насчет кредитов.

Я не спешил и дважды по пути

Промачивал горло в маленьких трактирах,

Когда ж добрался, то не смог найти

Ни одного ночлега на квартирах.

И много я гостиниц исходил,

И зря сулил я деньги, не жалея,

И лишь на пять шагов опередил

Какую-то чету из Галилеи.

Я взял последний номер. Он был мал,

Но выбирать тогда не приходилось.

И я случайно вечером узнал,

Что та чета во хлеве разместилась.

Я пожалел их, ведь она была

Беременною на последнем сроке,

Но ожидали встречи и дела -

И я уснул. И сон мой был глубоким.

Мне снился муж, изведавший тюрьму:

Повергнут ниц, изранен и оплеван,

И будто я, так буднично, ему

В ладонь вгоняю гвоздь, соседом кован.

Я встал с утра с разбитой головой,

И сердце, словно загнанное, билось.

Но день пришел с молвой и суетой,

И все, что было, стерлось и забылось.

Прошло немало лет. Я постарел.

Мой дом возрос и стал богатством тучен.

По слабости я отошел от дел,

И каждый день стал благостен и скучен.

И вот однажды старый мой сосед,

Владелец кузни, в день пресветлой Пасхи

Позвал меня с собою посмотреть

Неподалеку греческие пляски.

И мы пошли. Казалось, город был

Охвачен непонятным возбуждением.

Народ бурлил, как полноводный Нил,

Как улей, потревоженный вторжением.

До нас дошли обрывки гулких фраз:

Схватили самозванца назорея:

Спаситель, самого себя не спас:

Распять его! - кричал народ, дурея.

Людской поток, сжимаясь все тесней,

Нас подхватил и вынес за ворота,

И с каждым шагом ближе и ясней

Нам открывалась страшная Голгофа.

Забыты пляски. Понемногу мной

Овладевала смутная тревога.

Послеполуденный повис недвижно зной

И пылью затуманилась дорога.

И вот уж мы на месте. Три креста.

Запахло свежевыструганным тесом.

Солдатов деловая суета

Не оставляла повода вопросам.

Но сердце захолонуло, когда

Их прибивали длинными гвоздями,

И хруст костей, и смертная беда

В истошных криках, и смешки меж нами.

И снова что-то вздрогнуло в груди,

Когда сосед, лоснящийся от пота,

Толкнул меня под локоть, мол, гляди

Какие гвозди! Не моя ль работа?

И вот кресты воздвигнули солдаты,

И вдруг я понял, бросив беглый взгляд,

Что я его уже встречал когда-то,

Того, кто в середине был распят.

Когда же взор, исполненный страданья,

Он на моих глазах остановил

Всего на миг - прощенья и прощанья -

Я вспомнил, я узнал, кто это был.

И женщины, что под крестом стояла,

Я разглядел знакомые черты,

И жизнь моя в единый миг предстала

Сплетеньем лжи и подлой суеты.

И я рыдал: нелепо, неумело:

Я расскажу потом когда-нибудь,

Что этот Человек со мною сделал,

И на какой меня наставил путь.

Но ныне я, глотая соль, пою

Бесхитростную исповедь свою.